Про трусы,

в смысле про трусость. Спасибо чудному существу, беседа с которым сегодня вставила мне мозг в нужное место.
События в Украине показали, как ни странно, меру моей трусости и смелости. Я вдруг обнаружила, что ничего не обсуждаю с коллегами. И тихонько молчу в своем углу при обсуждении Крыма имперцесознанцами на приятельской масленице. Подозреваю, что я с испугу так хорошо мимикрировала, что мои саркастические всплески вербальной активности приняли за согласие. Но на самом деле мне было очень плохо и сложно молчать и улыбаться, пока внутри кто-то орал от ужаса.
Самое мерзкое в том, что если бы я вылезла из своей раковины, наверное, кто-то из соседних меня бы поддержал. Может быть даже был бы спор с мирным или не мирным исходом. Но мне было слишком страшно. И тут – очень цинично – пролегает граница моей смелости. В это сложно поверить, но я, действительно, очень боюсь высказывать свое мнение. Не потому, что его опровергнут или даже осудят как глупое – хотя это для меня тоже страшно. А потому что в миг могут захлопнуться двери в целый мир к людям, которых я люблю. Я очень не хочу, чтобы сейчас все перессорились, потому что кризис и без войны, и с войной легче проживать, греясь друг о дружку. Да и вообще хорошо, когда все друзья дружат между собой или хотя бы находятся в отношениях нейтральной симпатии.
При всей моей трусости, я бываю отважна как испуганная крыса. Потому что когда мне наступают на больное место, я в ужасе начинаю кричать и палюсь. Поскольку наступали на меня много, я часто начинаю верещать и палиться тогда, когда ко мне слишком близко ставят чемодан, хотя все пальцы еще целы. Так было с “Ведьминым счастьем” – взглючнулось и я пошла писать манифесты про религиозные чувства. А Украина пока слишком далеко. Правда, в России столько всего происходит, что чемодан этот стоит уже при входе в мою квартиру и я вечно бьюсь о него своими ломаными пальцами.