– Неправильно ты, дядя Фёдор, истеришь. Ты наедине с собой истеришь, а надо чтобы близким людям. Так много лучше получится.
– Кто здесь?
Мизантропики скурносились – 4
Рубрика: Мизантропики скурносились
Мои любимые – мизантропики.
Строят рожи и морщат носики
При встрече со всем человекоподобным
человеколюбивым
человеческим
человечным
вечным
а-н-т-р-о-п-о-м-о-р-ф-н-ы-м
Мизантропики скурносились – 3
К концу XIX века кованые гвозди составляли предмет обширной кустарной промышленности. Производство, как правило, заключалось в следующем: рабочий брал железный прут, накаливал в горне, ударами молота оттягивал его на наковальне, заостряя на конце и оставляя утолщение на месте будущей головки. Затем прут у головки отсекался и вставлялся в брусок с отверстием (гвоздильню), после чего головка гвоздя расплющивалась молотком. Мастера-гвоздари достигали значительной скорости в изготовлении гвоздей, успевая выковать два гвоздя за то время, пока остывает прут, а некий Джеймс Лейстон в Бирмингеме за две недели выковал 17 тысяч гвоздей.
– Вот ты говоришь: “Гвозди бы делать из этих людей”, – задумчиво тяну слова, ощупывая голову. – А я вот так зайду иной раз в … и тоже хочу сказать что-нибудь подобное. Потом пригляжусь: люди эти – уже гвозди. Делать ничего не надо. Голова приплюснутая, под нею стержень, ходят, будто землю протыкают. Руки только никак не вяжутся в картину: все суетятся. Так они их по швам вытягивают и будто бы не было их. А на шляпке – еще и кепка. Не надо делать гвозди из людей. Время, вроде, мирное.
Мизантропики скурносились-2
Бегу. Под ногами снежная квашня. В наушниках – Девид Боуи, внезапно поющий под Марш Славянки, просочившийся сквозь амбушюры.
– Девушка, как вам не стыдно бегать в день защитника отечества?!
– Никак не стыдно, сэр. Вдруг завтра война, а я бегать не умею! – моего дыхания внезапно хватает на сарказм.
– Тогда надо учиться стрелять!
“Хорошая идея”, думаю я.
– И тренироваться в парке!
Мизантропики скурносились 1
На лице моего собеседника появляется то самое выражение, когда внезапно под самый нос обморочному или снулому сунули ватку с ношатырем. Сочетание отвращения, пробуждения и душевной муки.
– Понимаешь, вот это самое мерзкое чувство, когда смотришь на человека и хочется, чтобы у него все было хорошо, складно и вообще замечательно. И в груди тепло растекается, будто кисель пролили. Такой вот он милый человек, что все для него сделать хочется. Понимаешь?
– Угу.
– А я нет. Вот что ты понимаешь?
– Чувство знакомое, – говорю я быстро, будто студентка, которую поймали на нелепом незнании чего-то дваждыдвашного. И уже готова нести что-нибудь еще быстрее, в основном, чушь, путая следы. Не для того, чтобы убедить экзаменатора в собственной кчемности, а чтобы самой свою никчемность не замечать дольше.
– А мне нет. Даже названия этой мерзости не знаю.
Я какое-то время молчу, пытаясь выйти из себя-провальной студентки и не кричать радостно: «Это я знаю! ». Я смотрю на него и думаю, в чем подвох.
– Любовь, – говорю очень тихо.
– Что?
– Любовь. Это люди частенько называют «любовью», – зачем-то добавляю я. Чтобы сказать «любовь», мне нужен авторитет всех русскоязычных людей сразу.
– Мерзость-то какая! Я надеялся, что со мной уж точно такое никогда не случится.
Он беззвучно отпивает кофе из огромной кружки. И я не вижу его лица. Не понимаю, осталось ли там это выражение. И чем заняты недовольные крылья носа.