Эта старая фотосессия, снятая [ljuser]semirage[/ljuser] уже 5 лет лежит у меня в закладках. Я каждый раз любуюсь на огненный всполох в волосах незнакомой девушки. В моих фантазиях, почему-то именно такими должны быть волосы фейри. Может и вам поднимает настроение в это полнолуние.
Поучительная история о том, что бывает, если в вишлисте не конкретизировать желания. Друг подарил на день рождения две футболки Лес & Dress разного цвета с одинаковым рисунком. Удивительно, как на одной картинке собралось почти что всё, что я люблю на летних болотах: мухоморы, жабы, стрекозы, папоротники и брусника. Отважно ношу с колючим ожерельем, которое мне как-то сделала на день рождения [ljuser]irondragonfly[/ljuser], в которое подселила белую брошку-лягушку, и с разными принтоваными льняными юбками. И слушаю песенку Gorillaz про LA.
Так как на мой призыв рассказать про Кобаяши и ее горничную-дракона никто не откликнулся, пришлось смотреть самой. Посмотрела 2 сезона и отложила спешлы на период внезапной хандры, потому что такого незамутненного удовольствия от комедии не получала давно.
Наследие мое будто нарисовано на обороте картонки от конфет художником трёх лет. С любовью, но без толики умения. Вот крыльцо накренилось. Каждое окошко своей формы. Кухня желто зеленым параллелепипедом завалилась ниже дома. Балкон норовит сползти по крыше прямо на утонувшую в траве кирпичную дорожку.
Внутри пахнет прелым деревом и плесенью. Я ступаю осторожно, нащупывая провалы досок под холодным лейнолиумом. Касаюсь шероховатых обоев. В детстве они казались мне волшебными. Если послюнить пальцем белый листочек, он растворяется в зелёном фоне, а потом медленно проступает обратно. Вечный лес моего детства.
Стою перед стареющим зеркалом над пузатым холодильником. Если зажмурюсь, смогу увидеть её отражение. Пожилое лицо с неровным загаром. Скуластое. С глубоко посаженными глазами. Тонкие выщипанные брови. Небрежно закрашенные рыжим кудряшки, уложенные волной. Она вытягивает шею вперёд и проводит по губам спичкой с туго накрученной ватой. Рисует два треугольника и полукруг – так было модно, когда она была молода. Так на черно-белых фотографиях, висящих в гостиной, где она прекрасна словно актриса немого кино. Губная помада пахнет прогорклым маслом, но она выбирает вишневый до самого дна.
Проморгаюсь и образ исчезнет. Слева от зеркала на ржавых кнопках держится старая газета. Новогодний календарь 1999 года. Ёлка и большой театр когда-то были нарочито цветными. Сейчас выгорели почти до винтажной сепии. “1999” неровно написано на листочке в кухне – последний баллон купленный для плиты. “1999” – цифры в турнирной таблице, свёрнутой гармошкой в пластмассовой коробке с домино.
Кажется, что на 23 года время тут остановилось. Но это не так. 23 года дом ветшал. Гнила наживо дедова мастерская, та самая, в которой над верстаком на тонкой бечевке висит куриный бог – предмет моей детской зависти двоюродному брату. Дожди смывали наносной слой плодородной почвы, оставляя дом на глиняном пригорке. Яблони покрывались лишайником, но упорно продолжали плодоносить, ломаясь под тяжестью жизни. Не в один год все это случилось.
Любимая антоновка теперь в опасной близости к покосившимся окошкам. Ствол ее облепили зеленые водоросли, серо-синие гипогимнии, белесые плесени. Как костыли ветерана войны в пятнистом камуфляже, ее подпирают рассыхающиеся деревянные столбы. И всё равно ее разорвало почти что пополам. Одним стволом пытается облокотиться на крышу. Другим – всё ещё тянется к небу. Кое-где кора в глубоких морщинах зачищена до свежей кожицы. Там гладкое глянцевое зеленоватое тепло. И писк. Пронзительный, отчаянный, на грани слышимости. Стою, почти не дыша, не двигаюсь. Пять, десять, двадцать минут и можно подглядеть, как птичка шустро промелькнет между листьев. Сама не больше яблоневого листа. Клюв размером с семечку, зато в нем – огромный жук. Тогда звуки станут громче, наполняя старое дерево царапанием коготков и шуршанием перьев. Она сделает несколько точных инъекций в глубокую щель между стволов. И немедленно упорхнет куда-то в лес. Тогда писк затихнет. Но только на время.
Думала назвать пост как-нибудь поприличнее. Но аутокоррект так навязчиво исправлял в календаре “пост про CWS” на “пост про сцы”, так что пусть будет. Пост про то, как я с марта сцу, но пишу маленькую прозу.
Я фантазерка с детства. Люблю придумывать истории. Если не придумываю, все равно вижу их вокруг. Смотришь иногда на облако и думаешь, а что если бы облака были сахарной ватой. Какие бы тогда жили звери на планете и как бы выглядели растения? А как бы тогда жили люди и что бы делали? Потом я научилась записывать и с тех пор что-нибудь пишу. Один ЖЖ, чего стоит с 2003 года. Страшно подумать, сколько здесь авторских листов! В детстве я мечтала стать писателем. Первую свою повесть, кажется, про черепашек-ниндзя в космосе я показала учительнице литературы. Она правила орфографию и, хвала Богам, ничего не сказала про стиль. Сказала только, что в фантастике ничего не понимает. Зато мамин знакомый литературовед сказал, что идеи хорошие, а чувства языка нет. И почему-то стало ясно, что писателем я не стану. Да и не прокормиться этим.
Разумные, добрые, светлые. Называющие вещи именами, которые назначил им Господь. Что же мы так ссоримся-то? Что круче уехать или остаться. Уволиться или работать. Стоит ли слезинка ребенка всего Эрмитажа. От чего должно быть больно, а от чего – никогда. Какие песни сейчас петь правильно. И можно ли кому-то петь вообще, о чем и на каких условиях. Обнаруживаем бесконечные различия в позициях. И чистим, чистим ряды с одержимостью ОКР, будто без нас другие не справятся. Другие или история с эволюцией. Будто единственное, чему научила терапия и годы развития – отстаивать границы и выбраковывать людей. Перепутали шкуру неубитого медведя с собственной и теперь маемся. Бедные мои люди. Бедные мы. Совсем заплутали в пустыне. И без капли любви.
Считается, что главный вопрос “Твин Пикса” – “Кто убил Лору Палмер?”. А я всё думаю, если совы не то, чем кажутся, что они такое и чем кажутся? А главное – кому?
фото из г. Плёс
Рабочая неделя после отпуска прошла. По её итогам, можно смело говорить, что отпуск удался. Потому что я всё ещё бодра, рада работе и учёбе и с удовольствием перебираю фотографии.
На обратной дороге перед Юрьевцем свернули куда-то с маршрута, построенного навигатором, чтобы перекусить. Ели с видом на заброшенный склад, ростовой борщевик и бешеных стрижей. Стрижи носились вокруг, опасно сужая кольцо. Будто вот-вот начнут выхватывать из рук печеную картошку и креветки. Но все-таки больше опасались и предпочитали ловить мошку и слепней. Что было нам только на руку.
В общем, залог отдыха москвича – снизить темп и созерцать природу. В итоге за две недели я успела повидать:
1. Очень делового ежа.
2. Пугливую лису.
3. Кроликов в ужасной клетке. (Их лучше бы развидеть).
4. Стремительного ужа.
5. Ящерку с неотрывающимся хвостом.
6. Аиста.
7. Голубей и чаек без числа.
8. А также разнообразных лягушек.
9. Плавающую рыбу, прыгающую рыбу и наглые рыбьи хвосты. (Наглые, потому что мы так никого и не поймали).
10. Хищную птицу, которую я не смогла опознать.
11. Майских жуков – тыщу лет их не видела.
12. Всех тех, кто слетается на свет фонаря в ночи.
13. Летучих мышей.
Сов я только послушала. Зато котиков покормила и даже погладила.
Каждый раз вечером кажется, что я могу лечь спать со спокойной душою, потому что хаос побежден. Записи по клиентам сделаны. Тетрадки разложены удобной стопкой. На кухне прибрано – это залог хорошего завтрака. И завтрака вообще. А не кофе с чем-то, как это бывает, когда в кухне негде притулиться от разбросанных вещей. А с утра – снова-здорово. С этим я почти смирилась. Что-то уронил кот. Поела – грязная посуда. Постирала – изволь развесить все на сушилку. Где-то муж бросил вещи, которые вообще не понятно: стирать, класть в шкаф или что-то ещё. Любая женщина со второй сменой меня поймет. Ну или холостяк-аккуратист. Каждодневная битва с хаосом, которая может быть выиграна только на время и только локально (привет, мухобабам!). Буддисты еще понимают. Это как мандала, которую ты каждый день раскладываешь на берегу из красивых разноцветных песчинок, а потом ее смывает волной. Порядок только там, где нет моря, то есть никто не живёт.
И если хаос снаружи я научила как-то приструнять, то с моим внутренним хаосом все много хуже. Последний год окончательно отменяет надежду на какой-то порядок. Несколько лечений, подборов и отмен препаратов, каждый из которых влияет на чувствительную меня. Ложась, я совершенно не представляю, какой я завтра встану. Вот сегодня мне кажется, что я бодра, высплюсь и буду завтра такой же бодрой. Но что-то идёт не так. Я вообще не могу проснуться. А если просыпаюсь, то уже с сожалением, что это сделала. Без малейшего желания не то, чтобы что-то сделать, а вообще жить этот день. “Ну ок, сегодня я депрессивная. Наверное, так будет впредь. Смирись”. Но потом приходит новый день и что там будет – фиг знает. Например, я просто встану еще до будильника, вдохновленной и воодушевленной, и пойду вершить задуманное, которое снова почему-то интересует и имеет смысл. Или проснусь злой на всё и на ничто одновременно, буду маяться этой злостью без адресата, пока не пойму что что-то болит и не обрадуюсь возможности поругаться на кондиционер. Злость – возможность сконцентрироваться хоть на чем-то. Непредсказуемость всего процесса и отсутствие связи с событиями вокруг бесит. Хочется уже прибраться у себя внутри как-нибудь раз и навсегда, чтобы не мыть засранные мысли каждый вечер и не расправлять в сушилке помятые стиркой эмоции. Но так не бывает.
В этом всем остается держаться за завтрак-обед-ужин, 7,5 часов сна в положенное время и расписание. Хотя последнее тоже в хаосе. Каждый раз думаю: “Ну это после отпуска, сейчас устаканится”. А потом какие-нибудь праздники или новые задачи жизнь подкинет, или рак на лысой горе засвистит. Радует, что есть целый праздник хаоса и беспорядка. Вот как раз 14 июля. Хаос по расписанию – хорошая шутка. Обнадеживает и примиряет.
